Чувствовать дьявола. Два спектакля Кшиштофа Ясиньского

Польский театр, представленный коллективом СТУ, — аскетичный. При минимуме декораций создана атмосфера, чрезвычайно насыщенная энергетически. При этом создана именно невербальными и «неактерскими» средствами: черный помост в черном пространстве, запах ладана, полумрак, церковные песнопения, которые сопровождают длинные паузы без единого персонажа. В отдельных сценах, и в «Бесах», и в «Проповеди», это, безусловно, конкретное место действия — храм, но гораздо важнее медитативное влияние на зрителя, сидящего тут же, на сцене. Его буквально окутывают звуки, дым, искусный свет. Сознание отсеивает лишнее, настраивается на восприятие абсолютных, абстрактных форм. Предвкушение не обманывает: и «бесовская» тема глобальна сама по себе, и актеры избегают бытовых подробностей и мотивировок, и режиссер пишет свою сценическую картину крупными мазками — каждый персонаж подан выпукло, а действие буквально нарублено на отдельные сцены.

В «Бесах» каждая сцена — это выявление отталкивающих граней в персонажах: либо их двуликости, либо чрезмерной силы, либо губительной слабости — каждому свое. Окружение Варвары Петровны, приезд Николая Ставрогина, его свидание с Лизой, встречи с отцом Тихоном, Кирилловым, Шатовым, младшим Верховенским, рассказ о его собственном прошлом грехе — повесившейся из-за него девочке… Сцены следуют друг за другом, соблюдая основную сюжетную линию романа, и представляя публике все новых и новых героев-бесов. Результат этого «шабаша» — череда смертей… Каждого героя режиссер наделил особенной, преобладающей чертой. Варвара Ставрогина, красивейшая, статная, в роскошных темных нарядах, с изящными аристократическими манерами, на самом деле — властная хозяйка. Петр Верховенский — хитрый делец с ехидной улыбочкой и въедливым взглядом. Кириллов — уверенный в себе молчун и наблюдатель, в любую минуту готовый «выпрыгнуть из куста»; одет всегда неброско и элегантно, но с неизменным красным платком, свисающим из кармана. Лиза — страстная женщина, спрятавшаяся под легким кремовым платьем. Шатов — лысый богатырь, «вышибала», способный двумя шагами измерить пространство. Дарья Шатова, Степан Трофимович, Лебядкин и Лебядкина — это оплот слабости, где первая — страдалица, второй — слишком добр и мудр, третий все время пьян, а последняя — это умалишенная с вымазанным белой краской лицом. В этой компании Николай Ставрогин — потерянный человек, захлебнувшийся чувством вины и безвыходности. Здесь даже отец Тихон, этот мудрый старец, который читает наизусть Евангелие и моет ноги прямо перед иконой, не сможет ему помочь. Здесь герои Достоевского занимаются любовью под песню «Каким ты был, таким и остался, орел степной, казак лихой…», а умирают под «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…».

О затухании, о хрупкости божьей искры поставлен спектакль «Проповедь отца Бернарда» по произведению польского философа, писателя и публициста Лешека Колаковского, осмелившегося еще в 70-е годы заявить, что полное устранение зла невозможно. Первая половина спектакля — это, действительно, проповедь. Забываешь, что находишься в театре. Актер Ежи Трели буквально в лицо каждому зрителю говорит, что дьявол уже поразил все его члены (здесь уже не до наблюдения — глазами, жестами волей-неволей включаешься в беседу). Действие замирает в одной точке, почти не движется. В спектакле много атмосферы: дымящийся стул священника, обратившегося в дьявола, время от времени исчезающие отблески витражей, сначала цветные, потом монохромные, наконец, страшные, черно-белые…

Сценография Театра СТУ в обоих спектаклях существует для того, чтобы зритель всем своим существом проник в происходящее, поверил в него. Это «театр переживания», прежде всего, для зрителя. Актеры выносят на публику уже результат своей колоссальной психологической закулисной работы и вписывают его в жесткий каркас постановки. Их герои на сцене почти не меняются. Польские актеры уже выходят на сцену с огромным пережитым багажом и делают театр, во многом созерцательный и литературный. Он непривычен для русского зрителя, но стоит понимать (и, наверное, для этого понимания, сегодня в Петербурге и существует так много международных фестивалей), что театральный менталитет отдельной страны все же существует.